Александр ДАШЕВСКИЙ:  «Мы не можем сказать, что хороший зритель современного искусства — это успешный  человек,  получивший высшее техническое образование, получающий сорок пять тысяч, женатый, имеющий одного ребёнка, носящего голубые памперсы».

Автор: Елена Коносова

Разговор только добавил граней к образу петербургского художника Александра Дашевского. Его фотографий в интернете гораздо больше, чем его картин. В принципе, трудно удержаться, чтобы не поймать в объектив искреннюю улыбку. Их сейчас немного.
Когда готовилась к интервью, вычитала, что по версии журнала «Forbes Russia» он внесён в восьмёрку самых успешных живописцев современности. Выяснилось, что к такому роду популярности относится скептически.
Мы говорили долго. О разном. О жизни, творчестве и истине, которая всегда где-то рядом. Как свет тех городских фонарей, который плескался в этот вечер в осенних лужах. Начали мы не с картин. С бабушки Саши, которая пережила Ленинградскую блокаду.
- Бабушка говорила, что дома всегда должен быть неприкосновенный запас – 100 коробков спичек, 2-3 килограмма соли, сахара и 10 килограмм крупы и муки. Это такой блок. По её странным каким-то расчётам этого должно хватить, чтобы перейти на новый режим, если всё резко обрубить. И у нас это всегда в доме было. Такой социальный опыт полный глобальной настороженности определил склонность сразу нескольких питерских поколений к экзистенциальной автономии на уровне всего, чтобы у тебя была возможность сделать из чего угодно одежду, добыть еду, не погибнуть. Ты на генном уровне приобретаешь навыки, которые у тебя не отнять. Ты воспринимаешь этот опыт не как данность. Но как пуповину, канал, который позволяет тебе в системе политической, общественной, экономической, функционировать и, в большей степени, вполне успешно и долго.
- Ты говорил про блокадный опыт на генном уровне. Что ещё передаётся питерцу от рождения?
- Когда питерцы приезжают в Петербург, петербуржцы сидят дома. Ещё несколько тысячелетий воздействия труда и питерцы превратятся в человека. Ещё несколько тысячелетий, и человек превратится в петербуржца. Питерцы пишут на стенах «Зенит», гадят в подъездах, переворачивают урны. Наиболее серьёзно война сказалась как раз на самом активном ресурсном отдающем поколении, репродуктивном возрасте. Вырубили самый- самый сок. Ещё предстоит много исследований о блокадном городе. Ни одна страна, ни один город, ни одна история, ни одна густонаселённая территория, не превращалась посреди Европы в неолит как Ленинград — с консерваториями, театрами, одним из самых крупнейших музеев в мире. Обыватель скажет, это было страшно. В лучшем случае он вспомнит какую-нибудь картинку из исторической хроники, на этом всё и закончится. То, что происходило там, никому до конца не осознать. Блокада поставила гораздо больше вопросов, чем казалось. Эта тема в советское время очень долго стояла под запретом.
- Есть темы, на которые ты себя устанавливаешь блок?
- На эту тему я блок не устанавливаю. Я с ней с большим интересом работаю. Многие бытовые привычки, которые у меня, у моих друзей, мы их передаём с удовольствием своим детям. Какие-то языковые обороты речи, анекдоты, связанные с этим временем. Благодаря этому как раз и обживается мёртвая зона, которую создавало в этой теме советское время. Сейчас мы её осваиваем. Говорим об этом. Много исследований по ней. В этой теме интересно и плодотворно копаться. Без неё очень сложно понять, почему мы такие.
- У тебя есть работы на эту тему?
- Я не хотел бы так прямо проводить параллель. Художник из Петербурга, рисующий блокаду как художник из Мюнхена, рисующий портрет Гитлера. Если бы я пришёл из пограничных войск, я бы так и действовал.
- Но ты пришёл из экономистов? Ты закончил экономический факультет института кино и телевидения…
- Профессия это странная штука. Её многие воспринимают, как способ зарабатывать деньги, но всё-таки это не так. Это способ избавляться от внутренней тревоги. Деньги приходят к человеку независимо от того, работает он где-то или нет. Просто многим некуда себя девать, и они реализуют себя в трудоёмкие , стрессовые мероприятия. Сидит, звонит куда-то, ищет работу. Все его посылают на хер, он сидит, говорит, всё, все мы погибнем, умрём без работы. Сколько у меня друзей, знакомых теряли работу, сидели по полгода без неё, никто не умер. Бюджетное образование, опять же как элемент снятия тревожности, особенно родительской. Институт оказался полезным. Он хорошо подготавливал школьников к ситуации нормального функционирования в нашем странном пост советском обществе, где нужно обучаться многочисленным стратегиям вранья, увиливания, не давания себя поймать. Особому способу выживания со своим начальником, когда ты изображаешь кипучую деятельность, испытывая отвращение к результату своего труда, особому способу противодействия и тому, как с этим со всем выживать. Наилучших результатов, имиджа , авторитета достигали люди типа меня, которые становились посредниками между теми, кто оценивает и оценивающими. В принципе, институт учил обманывать систему, поскольку он изначально был построен на двойных стандартах, поэтому, придя в банковскую корпорацию, я ничего нового для себя не обнаружил. За три года, на месте, где ничего не предвещало никакого карьерного роста, я повышение получил три раза и когда в очередной раз мне предложили очень большое повышение, я забрал трудовую книжку и выбросил её в речку.
- И куда ушёл?
- Никуда. Писать. В принципе, я всегда писал. Двадцать лет отметил в этом году. Моя первая выставка была в 1996 году, когда мне было 16 лет. Выставка «Петербург- 96». Большая, городская в Манеже. Представлял две работы. Одна была ночной пейзаж. Очень хорошая. Я её до сих пор храню. Думаю, она будет первым экспонатом в первом зале в моём мемориальном музее.
- По моему восприятию, есть художники созерцатели, есть мыслители. Общаясь с тобой, видя твои работы, ты для меня мыслитель. Сначала в тебе рождается мысль, потом чувство. Это не модель, это мой образ восприятия твоего творчества…
- В России сейчас художники — своего рода некая социальная прослойка. Потому что художники делятся на страшно богатых и страшно бедных. Это не профессиональное сообщество, потому что оно абсолютно разрозненное. Нельзя художников ставить на одну плоскость и мерить их творчество одной линейкой. В принципе, художник как пешеход. Можно сказать, что кто-то среди них мыслитель, кто-то созерцатель? Сравнений масса. Кроме того, некоторые художники начинают от ума бросать краску на холст. Некоторые страдают возле холста, не знают, куда засунуть кисточку, в поисках вдохновения.
- Сегодня существует   мнение, что многие художники добиваются успеха, не потому что талантливы, а потому что обладают предприимчивостью. Умеют продать свои картины, продвинуть себя на рынке.
- Это как ситуация с продавцами шавермой. Есть богатые, есть бедные. Место художника слабо коррелируется с его талантливостью и значимостью. Даже среди литераторов, художников 20-30-ых годов двадцатого века акценты ещё расставлены слабо. Едва ли они толком будут расставлены вообще. Место художника в истории политизировано в зависимости от существовавшей системы взглядов на искусство.
- Ты очень востребованный художник, судя по версии «Форбса»…
- Очереди никакой нет. Работаю, когда захочу. Я не могу сказать, что у меня поточное производство прекрасного. Ну, и вообще у меня нет ощущения, что доходы художника связаны с количеством производимой им работы. Художник увеличивает свою атомарную массу, каждое его движение со временем становится дороже.
- На выставке больше всего зрителей собирали именно твои работы. Я не со многими твоими картинами знакома, но в тех, что видела, чётко прослеживается динамика. Ты представляешь, для кого пишешь?
- Если ты художник и начал задумываться о целевой аудитории, о маркетинговой стратегии, сразу иди домой )). Слава Богу, что маркетологи пока ещё не научились читать мысли. И что на щелчок пальца не могут спрогнозировать, что будет делать человек в следующие пять минут. В искусстве нельзя спрогнозировать потребность. Зрителей ни к чему нельзя принудить. В искусстве манипуляции — не существующие категории. У современного искусства — не существующей категории нет зрителя – ещё одной не существующей категории. Мы не можем сказать, что хороший зритель современного искусств а — это успешный человек, получивший высшее техническое образование, получающий сорок пять тысяч, женатый, имеющий одного ребёнка, носящего голубые памперсы. Не можем мы этого сказать. Ходят в музей те, у кого есть досуг. А какие они? Ходят они сюда, потому что музей близко к дому. Или потому, что им это надо. Или они не хотят идти домой, потому что на грани развода. Мы, говоря об этом, пытаемся манипулировать не существующими категориями. Мы занимаемся всё-таки не тем, что выжимаем деньги из аудитории, а конструируем свою судьбу, свою линию поведения, свой язык.

"Электросила", Александр Дашевский

«Электросила», Александр Дашевский

- С чего начинается твоя картина? Замысел написать? Ну, вот «Электросила» ?
- Это даже не образ, который возникает, не мысль, не идея. Ну, что-то поменялось в воздухе.Картина это не время создания её технического выполнения. Это некое побочное действие, некий побочный результат пережитого. Художник в процессе как музыкант, у которого расстроена гитара и он бьёт по струнам. Когда выполняю работу над картиной, испытываю определённый технический азарт. Никаких сказочных озарений не происходит. Чакры не открываются. Происходит нормальная, эмоциональная честная работа. Это как маленькие кактусики в пустыни. Такие маленькие колючки торчат снаружи, а там глубоко в землю уходит корень. «Электросила» начала появляться где-то в 2011, хоть написана в 2016. Несколько вариантов картин. Я иногда меняю детали. Сидел в своей новой мастерской, и понимал, что с ней что-то не так. Она меня не удовлетворяла. Где-то полгода сидел. Пытался разобраться в себе, в текущей истории искусства, в предшествующей. Старался понять, где же та неприятная штука, которая не даёт мне жить и двигаться дальше. И понял, что моя задача эмансипировать живопись от формата картин. В тот момент, когда расщепил процесс и результат, обнаружил очень важный зазор, который возникает между ними, всё стало на свои места. Поэтому, чем дальше, тем больше есть процесс такого озарения — эмоциональной и интеллектуальной работы. Они неразделимы. Они совместно развиваются, как растение, как раковая опухоль. Вызревает под воздействием какого-то фактора.
- В советское время существовали определённые установки, что можно писать, что нет. Сегодняшнее время можно назвать свободным для творчества?
- В России сложно чувствовать себя до конца откровенным. Откровенно высказываясь за наведение какого-нибудь порядка, потому что твёрдо понимаешь, что этот порядок будет осуществляться настолько тупыми, равнодушными , коррумпированными, не сведущими, не профессиональными руками. Это, грубо говоря, какой-то наводитель порядка в роддоме. И кто не соответствует его линейке, того растянул, кого-то постриг. И те, кто выжил, они не плохие, не хорошие, они просто такие, какие есть. Выжили средненькие. В России никогда нормальной свободы, наверное, не было. Запрещения либо присутствовали, либо отсутствовали. Введение у нас порядка — это просто какая-то другая форма беспорядка.
- Какая картина впервые произвела на тебя сильное впечатление?
- Тут сложно ответить однозначно. Больше всего я запомнил яркую иностранную жевачку, когда первый раз увидел её в детстве. У всех детей Санкт-Петербурга и Ленинграда есть такое несчастье как интеллигентные родители, которые считают своим долгом, репрессировать своих деток при помощи Эрмитажа. Поскольку мои родители были сильно связаны с неформальной жизнью Ленинграда того времени, то всякого рода выставки, где я маленький хожу по старым вонючим ДК со скучным советским паркетом, с какими-то бессмысленными картинками, между бесконечно что-то нудно перетирающими взрослыми. Эта картинка живо стоит у меня в памяти. Или это многочасовая пытка Эрмитажем. Под девизом: Это надо! Ребёнок очень быстро насыщается зрительно. Я предпочитаю со своими детьми всё-таки точечные контакты с культурой. Ребёнок маленький комарик. Ему достаточно секундного контакта с Микеланджело. Он что-то увидел, надо его отпускать. Ребёнку важно слышать сложно-подчинённые предложения, слышать, как спорят по поводу картины родители, важно, чтобы он присутствовал в интеллектуальной среде. Видел выражение разных эмоций, интонаций, много моделей поведения, чтобы выразить вариативный мир. Таким образом, разные способы существования в социальной среде и его эмоции будут находить более адекватный выход себе. В этом отношении детям, живущим в маленьких моно-городах, гораздо сложнее. С одним типом производства, с одним примерно доходом, с разговорами на одни и те же темы.
- Что для тебя является ценностью?
- Вспомнил одну историю тогда ещё с молодым известным теперь питерским художником Владленом Гаврильчиком. Служил он тогда матросом. Как-то разговаривали они с бывалым морским волком. Гаврильчик задал такой же примерно вопрос, что самое главное в жизни? Тот пустил дым из трубки, прищурился, глядя вдаль и сказал, знаешь, говорит, самое главное в жизни — вино и женщины.
- Как тебе Пермь? Ты не первый раз здесь…
- Пермь очень закрытый город. Как и многие российские города. Но в принципе, в этой закрытости я вижу что-то хорошее. Понятно, что многих москвичей это не устроит. Не очень понятно, где здесь главный клуб, где здесь главная галерея, что здесь нужно покупать. В этой закрытости есть некая сила за неким продолжающим сохранять черты пост советской постиндустриальной депрессии, когда заводы цвели и пахли. С другой стороны, абсолютно типовым набором вывесок бесконечных сетей, которые поразили все города мира. Существует не доуничтоженное, не дораскрытое, не допонятое. Некая локальная идентичность, которая существует только в прошлом времени. Живых традиций не существует на постсоветском пространстве, но есть уважение к тому, что существовало когда-то. Мы ровно можем наследовать и то и другое. Через уважение и внимание к тому, что происходило на этой территории . Через уважение к усилиям и действиям тех людей, которые что-то здесь до нас создавали.
- Саш, в Усолье ты был первый раз. Твои картины, выполненные в довольно современной манере, раньше выставлялись в здании 18 века? Как ты воспринял свои работы в контексте исторического здания?
- У меня мастерская была в доме 19 века. Как говорят многие критики, что мои картины выполнены в стиле необарокко, думаю, что не очень испортил классическое барокко. Честно говоря, может, это период моего существования сейчас такой, мне поднадоели всякие белые кубы, обнулённые пространства, белые стены, серый пол, система света. По большому счёту экспериментальные площадки превратились в пространства супермаркетов, типа, что вот именно так надо показывать. Замылило глаз. И отсутствие связей с окружающим миром породило пласт искусства, которое существует и живёт только в этом кубе. Для меня этот роман сейчас разорван. И как мне показалось, мои картины вписались в интерьер 18 века. Даже если бы по Палатам сейчас бродили Строгановы, они не сильно бы озверели от моих картин, не очень им понятных. Отторжения, думаю, у них бы не произошло. Эта экспозиция породила несколько приятных моментов и с другими картинами. Художники обычно нервно реагируют на свои картины в пространстве, а тут все произошло органично.
- Художнику важно, с кем он выставляется?
- Художники очень нервно относятся к этому. Существует определённый страшный ранжир. Я не сильно нервничаю по поводу, с кем выставляюсь. Не выставляюсь с теми, кто явно исповедует агрессивное фашистское искусство. Это не эстетическое отторжение, а скорее патриотическое. Мне неприятно лишнее упоминание о существовании этого. Такие формы беспамятства не люблю.
- Насколько важен контакт зрителя и художника. Для тебя важно, что бы люди подходили и задавали вопросы?
-Мы сейчас существуем в ситуации некоторого избытка общения. В большей степени, это общение не выстроено и расхлябано. Когда общение структуировано, может , какие –то литературные, художественные формы рождаются в таком диалоге. А что касается зрителя, у него больше опыт смотрения в телевизор, в свой бумажник, в окно автомобиля. Даже если зритель почувствовал эмпатию к какому-то произведению, вряд ли он сможет сразу выразить свои эмоции и сформулировать правильный вопрос. Я ощущаю ответственность за то, что говорю. И в диалоге пытаюсь сформулировать свои важные мысли, которые и меня у мучили, не ожившие до конца, пока не были проговорены словами. Лет пятнадцать точно шарахался от темы как эзотерика и магия в искусстве. В Усолье для себя многое понял и открыл.
- Теперь ты не будешь бояться этой темы?
-Надо понимать, какое количество идиотов с ней связано.
- Ты боялся идиотов или оказаться среди них?
- Сегодня в Пермской художественной галерее выставка открывалась или завершалась проекцией разных цитат. И была цитата из Эйнштейна: «Есть две бесконечные вещи на земле – вселенная и глупость. Хотя, насчёт Вселенной я не уверен…» Любое времяпрепровождение религиозное на земле, комьюнити, институция, имея возможно внутри содержательное ядро, приманивает к себе огромное количество идиотов, при чём чудовищных. Это касается не только эзотерики, но и русской православной церкви не в меньшей мере тоже. Я три года прослужил в церкви. Не священником, алтариником.
- Сколько тебе лет было?
- Тринадцать – шестнадцать лет.
- Как родители к этому отнеслись?
- Нормально. Родители сами меня туда привели, потому что это соответствовало их интеллигентским убеждениям. Как раз 80-ые годы мощный православный ренессанс. Некая религиозная взвинченность, которая возникла при отсутствии материала по религии, и при страшном желании это изучать. Расцвет сектанства, который пришёл на 90-ые, тоже корни имеет в 80-ых годах. Я твёрдо помню, что вокруг церкви всяких лунатиков, ясновидцев, святых, психов, шарлатанов было столько, к которым «лично» являлась божья матерь и говорила, на какую газету им подписаться, какой лотерейный билет купить. Таких людей было очень много. Сформировался определённый социальный слой из шарлатанов и психов вокруг церкви.
- Ты сейчас ходишь в церковь?
– Вот сегодня был, в Перми. Там картины были вывешены. И плакат там очень понравился при входе. Галерея и церковь – 85 лет вместе. Бомба-плакат. Это класс. Это действительно хорошо. Ну и выставка классная, я давно не получал такого наслаждения.
- Саш, ты герой своего времени? Или может быть, хотел бы оказаться в другом?
- У моих внуков надо будет спросить про героя. )) Не знаю , в какое бы я время жил. Я же твёрдо понимаю, что моё представление о 60-ы х годах 20 века, это только плод моего воображения. Наверное, если бы я вышел на улицы Петербурга, во времена Блока, я бы сказал, о, Боже, уберите меня отсюда! Всё дорого, противно, дурно пахнет, столько ходит пьяных, грязных и ванну надо дровами отапливать.
- У тебя сейчас где-то выставки проходят кроме Усолья?
- Где-то проходят. )) За свою жизнь я сделал около трёх тысяч произведений. И они где-то функционируют. Надо понимать, что это графика, это маленькая живопись, небольшие объекты, что-то тиражное. Наверняка, с ними что-то где-то происходит.
- В одной из публикаций написано, что ты стал певцом многоэтажек…
- Ну, пусть это будет на совести тех, кто так написал.
- Именно ты — экономист, алтарник, не архитектор — раскрыл красоту монолитных зданий и сооружений. Никто до тебя этого не заметил?
- Надо иметь в виду, что серия работ называлась «Недвижимость»
- Прямо скажем, мало поэтичное название. )) Больше воспринимается как продажа и приобретение.
- Да, да. С одной стороны название было такое. С другой стороны — каждое здание было написано как лико. Фронтально. Никакой перспективы. Почти никакого неба. В иконном стиле. Я даже бы сказал, в эротичном.
- И всё-таки, почему именно монолитная архитектура? От того, что ты понял, что ты будешь первым здесь? Может, снова экономическое чутьё…
- Что касается первости, и вообще тяги к инновациям, это одно из того, чего должен опасаться современный художник. Надо иметь в виду, что я, конечно, был не первым. Стали говорить о первооткрывателях в искусстве в конце 19 века, никак не раньше. Вообще, в русских традициях, если вспомним Пушкина, например, «и нет ли голода войны, или подобной новизны», новизна это что-то хреновенькое такое. Или в русском языке сохранилось такое выражение, «ну, это что-то новенькое». Как-бы новенькое это что-то непотребное по большому счёту, не хорошее. Если мир функционирует правильно, адекватно и соразмерно себе, он ходит по кругу. Круги могут расширяться, каждый раз ситуация новая, но в принципе, люди выбирая правильные решения, принимают их сообразно эстетическим требованиям , по которым жили их предки. А новенькое — это отклонение от этого этического выбора. Словно человек не просыпается с ощущением, что нужно жить правильно, а ему хочется выпендриться. Ему кажется, что он умнее тех, кто вокруг него. У святых отцов было такое понятие самомиссия, когда человек приходит в неземной восторг от себя. Это такой грех, через который бес проникает в его душу через нарциссизм. Новизна сейчас невозможна. Во- первых, каждый дурачина, который входит в эту индустрию, пытается изобрести не что-то своё, а что-то новое. В этом есть фундаментальная разница. Во-вторых, в России, с её информационной и технологической отсталостью, если ты сейчас и здесь изобрёл что-то новое, ты можешь быть убеждён, что это пять лет назад сделали 250 китайцев, и это своё «новоё» ты можешь поцеловать и положить кошке в лоток. В таком смысле ставка на инновационность не работает. Она даже комична.
Что касается «Недвижимости», я в один момент осознал, что территория , на которой я живу, делится как бы на два пространства, которые в разных режимах не существуют. Никто не может принимать центр Петербурга с текущим положением дел, со стеклопакетами, с парковками, вырубленными парками. Здесь появились люди, которые ставят рядом со своими домами машины, которые равны по стоимости бюджету маленькой африканской страны. Они видят только виды, которые изображены на наших деньгах. Они не видят другого. Не хотят видеть и признавать в своём городе другого пространства. Кстати, то, что рисуют на деньгах, совсем не похоже на то, что есть в реальности. Может, ту же Карсноярскую ГЭС так изобразили, чтобы враг не знал, куда бомбить. И мост через Енисей никак не похож на себя. И на нашей 50-рублёвочке тоже ничего похожего. Для нас создают какой-то воображаемый мир, идеальный. То, чего народ хочет. Существует некий открыточный хит. За этим действительность как бы не существует. Периферии не существует. Осознал, что люди живя там, не любят место, в котором живут. И уходят куда-то. Интеллектуальный мир существует по таким же параметрам, что и эмоциональный. Пока тебе не сообщили, что ты чувствуешь, ты не почувствуешь. Люди привыкли испытывать то, к чему их приучили. Поскольку картины писались на пленэрах, я почувствовал эту энергию отторжения. Я почувствовал, что если я возьму и начну изображать эти дома, делу это не поможет. Проезжая мимо этих домов на электричке, на дачу, я испытывал сильное чувство. Ощутил сильный приступ красоты к этим домам. Я не понял, отчего он возникает. Как он устроен. Так получается, что я живу и жил в домах исторически наполненных. Но модернистские пространства люблю больше. Ия понял, что мне нужен подкат к этой теме очень жёсткий. Я выходил из центра и двигался к периферии. Я выставлял этюдник рядом с какими-то силовыми электролиниями. Я вставал и писал этот дом, делал то, чего никто до этого здесь не делал. И само моё присутствие в таком районе, человека с кистью, заставляла все духи этого района собираться вокруг. Какие-то люди предлагали мне деньги. Приезжала милиция, которая забирала меня. Какие-то пьяницы подходили. Само это было вызовом району, чем-то новым для этих людей, для этого места.
- Большой проект получился?
- Около пятисот картин. Писал с 2002 по 2008 год. Самая большая 3 на 4 метра. Их нельзя представить в одном месте. Их очень много. Какие-то из них видоизменялись. Я писал типовые дома, не просто советский модернизм, который потом вошёл в моду. Мне принадлежит сегодня картин 20 из этих работ. Проект получился драйвовый. Здесь не было времени, чтобы раздумывать бледно зелёный цвет выбрать или тёмно. Ко мне одновременно подходят люди, которые друг друга не видят. Это был своего рода соцопрос: друзья, я создаю форму, несите мне сюда своё содержание. У каждого была своя версия, почему я здесь стою. За это время тебе приносят воды, пирожков, но кто-то прибегает с куском арматуры. И это всё безо всякого участия с моей стороны. Я существую в виде раковины, которая всё улавливает. Но нужно иметь в виду, что в нашей стране происходило в то время. На улице работать было очень трудно. Время терактов. Через сорок минут приходил мент и жёстко начинает меня паковать. Люди начинали заступаться за меня. Привозят на участок, дежурный говорит, и что я запишу в графе — причина задержания – картину писал?
Я думаю, что сейчас в период такой социальной взволнованности, от той идеи пришлось бы отказаться. И не только по причине социальной напряженности и ментов. Эмоция такая вещь, которая изнашивается. С одной стороны. А с другой, появилось очень много литературы по поводу постсоветского архитектурного модернизма. Все передовые интеллектуалы стали говорить, что это огромный массив 20 века, который не проработан. Если стали говорить о лошади, значит, она уже сдохла.
- Ты не знаешь историю своих картин, судьбу?
- Каких-то знаю. Знаю одного человека в Санкт-Петербурге, у которого более 400 моих работ. Коллекционеров я очень люблю . Когда у меня был цикл «Недвижимости», тогда странная система оценки картин существовала, я сделал так –у становил цену за квадратный метр на свои картины. Но это же полный звездец. Зато это называется концептуализацией финансовой составляющей. Зато всем всё понятно и ясно.
- Коллекционирование – это капитализация своего удовольствия, как сказал один из моих знакомых. Мне кажется, ты не очень любишь людей, которые стремятся обогатиться …
- Я люблю людей, которые к чему-то стремятся. Если люди делают искусство, собирают его. Но если человек ради того, чтобы кому-то что-то доказать, делает то, что ему не нравится, я не понимаю, как на это можно тратить жизнь, которая и так коротка. Я не понимаю, зачем человек делает себе в квартире перила из золота, отдельный лифт, потому, что в детстве ему казалось, что он жил гораздо хуже своих одноклассников. Разве он хочет квартиру в Питере ?! Нет! Он хочет утереть нос третьему классу.
Для человека очень важно понять, где он, кто он, попытаться отследить, что за черти внутри, шепчут ему. Вполне возможно, человеку достаточно будет уехать в Усолье, чтобы почувствовать себя счастливым. Многие испытывают счастье от того, что они живут в небольшом городе и испытывают наслаждение от того, что формируют определённую субкультуру. А кому –то счастье купить свою квартиру на Марсе.
В современной медийной перенасыщенности, при том, что все как оголтелые харёчки прут в какие-то медийные дыры, обдирая себе шкурки, чтобы попасть в прожектор луча, главное не метаться, главное, успеть побриться и заниматься своим делом.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>