Две стороны одной медали. Ангелы и …

Жанна Заграбова

Представление об ангелах, шаблонно умилительное, весьма прочно осело в головах людских. Следует ли на самом деле художник Сергачев подобному представлению об ангельской субстанции в посвященной ей серии холстов? Почему ангелы в конечном счете вылились в серийность, или, вернее, что они дают творческому процессу художника. Ведь не убаюкать же сладкой сказкой усталого зрителя вознамерился художник, отправившись сам в религиозную нирвану. Не верится, что в своем недавнем в общем-то прошлом автор холстов, весьма остро представлявший социально-политическую тематику смутного постсоветского времени, куда-то бесследно испарился, оставив себе только прежнее имя, благостно зазвучавшее в приложении к ангельской сказке. С чего это вдруг зрелый муж и состоявшийся художник заигрался в куколки с крылышками? Или это все же не сказки для маленьких и больших чувствительных девочек!

Владимир Сергачев
Ангелы в религиозной мифологии – бесплотные существа, посредники между богом и людьми. Господи, чего только не нагляделись и не набрались эти посредники, взирая на течение жизни человеческой. И уж в каких весьма непростых вопросах посредничали они между богом и людьми. Ангелы у Сергачева начали появляться в холстах ещё отнюдь не ангельского периода его творчества. А чем характерно это «доангельское» творчество? Можно сказать одним словом – жесткостью. Подробнее…
В «доангельском» периоде, замешанном на народном лубке и взошедшем на дрожжах европейского искусства 19-20 веков, все рассчитано, как в часовом механизме. Выстроен лаконичный, универсально удобный, знаковый способ решения форм. Это силуэтность с её выверенностью поз и положений. И это орнаментирование, обильно насыщающее плоскость холста. Орнамент художником используется многофункционально. Орнамент гибок и послушен его руке и играет ту роль, какая требуется формой и её смыслом, не переставая быть собственно и орнаментом. Орнамент – то формовыразитель, то знаковый смыслотолкователь, то декоратор. На современный взгляд – это татуированная живопись. Конкретность персон (именно персон, а не персонажей), перекочевывающих из одной фабульной однозначности в следующую, – лубковый приём бесконечной протяженности сказов о мудрствовании народной. Выверенные персоны точно подстраиваются под любой сюжет, смысл, эмоцию, органично трактуют их. Народное простодушие, но не само по себе, а как стилистический ход, – лукавое желание рассказчика художника сойти за своего, за народного представителя, если хотите, скомороха. Рукою, якобы непосредственной детскости, творит недетский ум. Волчок в овечьей шкуре, который сам от себя спрятался в кудрявой рогожке, устав лязгать зубами всерьез. Вполне трезвый и эффективный расчёт мастера, обретшего свободу, какую только можно себе представить в мирской суете (и тем более в артсалонной). Всё не так просто было уже и в полусказочно-сказительном, «лубковом» художественном мире Сергачева. «Сказка ложь, да в ней намек». Всех немного надурил, всех примирил с собою и получил полную свободу внутреннего изъявления. Но сказочно народной видимостью лубка характер искусства живописи Сергачева не исчерпывается.

ангелы сергачев
Творческий интеллект, насыщенный достижениями современного искусства, приподнял, подобно дрожжам, на иной уровень добротное тесто народоподобного искусства. Сергачев органично вплел элементы творческого языка знаковых фигур современного искусства в свой художественный язык. В нём зазвучал Пикассо с его спиралевидной разверткой пространственных точек зрения на объект изображения. Использование этого принципа позволило жесткую силуэтность расшевелить внутри кинетической сердцевиной. А пикселят холсты, передавая множественность гранений одного образа, надо полагать, живописные структуры Филонова. Оптимизм персон-образов, протащенный через внутреннее пессимистическое напряжение, стал результатом филоновской прививки на художественное древо Сергачева. А чистота творческого взгляда мудрого Матисса помогла живописную пластику Сергачева откорректировать основательно от излишеств цивилизационной мишуры. Так его живопись обрела обманчивую простоту детскости. И, наконец, Шагал, с его улетами образов из пространственной реальности в умозрительную, иносказательную, способствовал переориентации на философские рельсы живописной механики Сергачева. Наверное, приблизительно так сформировалась стилистика современного живописного лубка: самобытная, емкая, нарядная и строгая в основе.
Что способна вместить эта стилистика, видно на взаимоотношениях живописи Сергачева с классикой. Бедная классика, которую жевали и переваривали все! Что вкусил от неё Сергачев, вернее, как вкусил?!
Отношение к классической живописи у художника весьма оригинально. Ирония, но уважительная. Вышеописанная стилистика, как рубашка, надевается на классическую форму и содержание, спущенные с олимпа в низины современного человеческого бытия, с его всевозможными творческими изысканиями.
А вот теперь пора порассуждать об ангелах, т.к. то, что им предшествовало и из чего они возникли в живописи Сергачева, в общих чертах определилось. Ничто, никогда, ни у кого в искусстве не бывает случайно и из ничего. Все закономерно и последовательно развивается. Но вот последовательность эта не так примитивна и прямолинейна, как хотелось бы представлять ленивому уму, предпочитающему все отдать на откуп мистике и гуду. Первые ангелообразы начали появляться задолго до того, как заполонили собою, активно множась, уже весь творческий горизонт художника, заслонив своей стаей земной грешный мир.

ангелы сергачев3Думается, что «Ангелы» Сергачева имеют долгую историю! Видимо первые существуют в его «лубковой» сюжетности, с её социально-бытовыми коллизиями. И стилистически выстроены в духе холстов доангельского периода. Они предназначены для земного обихода, почти человеки. Сотворены они из земного материала, задействованы в среде и в интересах людей активно, как некий омиршвленный, положительный, трансформированный людьми идеал. Они драматичны, т.к. их идеальная мифологическая природа страдает в неидеальной среде. Поэтому они скорее подавлены, дисгармоничны, чем идеализированно сконструированы у художника. Они и есть всамделишные посредники, они вросли в мирскую жизнь. К примеру, «Солдат и ангел», 1988 г. Здесь ангел – производное сложной эпохи. Он трагичен и даже нелеп, он жесток и беззащитно ощерен. Он рядом с солдатом, он солдатский ангел на войне.
Догадываюсь, что следующие – это, в общем-то, люди идеализированной внешности и с предположением за ней чистоты душевной. Это почти «портретные», почти реалистические изображения идеального человеческого существа, натурально – земного, но несущего в себе драму несовпадения с окружающей средой («Маленький ангел», 2010 г.). Это все – некий импульсивный крен в сторону так называемого «реалистического» искусства.
Далее… Граница, раздел, выстроенный из холстов между «доангельским» и собственно «ангельским» искусством Сергачева. По стилистике эти ангелы родственны с лубковой живописью Сергачева, по абсолютному исчезновению сюжетной фабулы тяготеют к «ангельскому» творчеству. Эти холсты обладают предельной концентрированностью по пластической насыщенности живописной манеры и по недифференцированности абсолюта содержания. Это универсальная знаковость древнего оберега от всего мирского лика. Это языческая по звучанию формация «ангелов» без крыльев ещё, но с крестами уже. Это знаковые, символические конструкции, возникшие как реакция на отторжение художника от активности в пространстве идеологий.
Период внешней активности сменился периодом внутренней сосредоточенности. И именно ангелы, появлявшиеся ранее разово, вычленились из всей прошлой тематики как фигуры, привнесенные в неё извне. Ангелы сопутствовали этой тематике, сопровождали её, комментировали, свидетельствовали. Т.е. они – это некое «Я» художника, которое теперь одно осталось в центре его внимания. Как это состояние художника трансформировало стилистические свойства его живописи? Персоны преобразовались в субстанцию, абсолютно лишенную внешней экспрессии, в застывшую. Начался период эмбрионального собственно ангельского становления. Подобно гусенице в коконе, из которого потом выходит иная сущность, эти ангелы вконструированы в холсты небольшого размера, формата, тяготеющего к квадратности. Проангелы – знаковые силуэты, переходящие из холста в холст почти в неизменном конструктивном состоянии. Статичные, они предельно упрощенно и схематично геометризированы (Гео – земля, метрия – измерение). Конструкция из пирамиды с кругом на вершине, горизонтально развернутых рук с крестами – вертикалями в каждой. Круг – голова, как планетарный образ космического пространства. Симметрия крестообразной фигуры, весь силуэт которой плотно насыщен орнаментом, но иначе, чем в «лубковой» живописи. Исчезла пластика элементов орнамента, превратившегося здесь в структуру, потенциально кинетическую механику. Это ангельские схемы. Это ещё не есть мифологические образы ангелов, но уже и не омиршвленные. Цвет холстов абстрагированный. Это цвет условный, условной среды, фоновой к силуэту ангела. Здесь нет живой плоти. Здесь процесс проектирования, формирования ангельской идеи относительно реальности мира, иначе осознанной художником.
Надо понимать, что с виду элементарно простая, незамысловатая, а по логике восприятия сложнорождённая геометрия – философия построения холстов с «доангельской» живописью Сергачева, совершенно расплавилась, размягчилась! Появилась иная, ангельская, ипостась живописи художника. Ангельская субстанция перешла из жесткой конструкции в эфемерное парение. Все мирское окончательно перегорело, изничтожилось. Осталось только лишнее для мирской жизни? Нет более жесткости силуэта, нет орнамента как смысловой и декоративной структуры, он парит цветным туманом. Сюжетом бесконечным стал сам образ – ангел мифологический, миражирующий с холста на холст, драматически принципиально почти неизменный. Образы струятся фимиамом пластики внутри пределов холста, вырастающего теперь даже до двухметровых параметров. Материальны теперь только материалы: плоскость крупной фактуры холста и краски с их консистентной вариабельностью от пастозности до текучести и распознаваемостью инструментария художника от кисти до мастихина. Изображения же передают ощущение бесплотности. Чтобы достичь такого ухода от материальности мира в изображенном, надо сначала познать и обрести эту мирскую материальность, а потом от неё оттолкнуться! И чем ощутимее проявилась её фундаментальность, тем далее есть возможность уйти от неё. Эти, последние! Ангелы суть антиподы всего предыдущего, сугубо материального творчества художника. Они обратны ему почти во всем. Они возникли как образная иллюстрация, как визуальный комментарий авторского отрицания былой ценностной для художника системы мира. Эти ангелы более не обитают в земных пределах и полной свободы не обрели?! Они стали бесстрастны, когда уже и художник не мыслит себя через стиль.
Сама живопись – искусство сугубо материальное. Оставаясь работающим художником, полностью освободиться от связанности с миром материальностей невозможно. Этот (четвертый) «ангельский» период творчества – словно оборотная сторона всего предыдущего искусства живописи Сергачева. Это две стороны антиподные, но с одной медали. Понять их смысл отдельно друг от друга невозможно. Холсты с ангелами созданы той же рукой с характерными для художника приемами. Появилась, правда, некая нарочитая небрежность, демонстрирующая свободу художника от почтения к материальной составляющей искусства, и свободу самого искусства от личности художника уже (хотя тут-то и чувствуется расчет чисто стилистического толка). Образ ангела с этих холстов Сергачева для зрителей очень привлекателен по сути тем же, чем и для самого их автора, правда, не в столь глобальном смысле. Отстранением от жизненных тягот, от тщетности бесконечной напряженности повседневного течения реальной мирской жизни. Бесстрастность образов воспринимается не только как отсутствие зла, но и как присутствие добра. Красота стилистическая, холодная, воспринимается как красота сущностная, как воплощение неземной чистой любви и сострадания. На самом же деле это красота блестящей отражающей зеркальности. То, что родилось и выстроилось на отрицании, и потенциал имеет нулевой – вот суть бесстрастности. Зритель видит в этом ангельском зеркале о себе то, что ему желается увидеть. Его завораживает неизменность улыбки и изящность пластики рук, или, наоборот, пластическая детская недоразвитость их формы. Создаётся иная эстетика, отличная от прежней, лишенная какой-либо эстетической оболочки. Ангелы – фантомные создания из идеализированного не мира. Холод, живущий в них, придает каждому некий ореол, «не из мира, но мир населяющий». Они конечны по идее, хотя бесконечны во времени. Искусство ангельской живописи завершено?! Оно доведено до своей полной конкретизации, как пластически смысловое явление. Что же после этого творческого многоточия теперь делает художник? На что расходует он теперь свое непростое наработанное мастерство?

Leave a Reply

Your email address will not be published. Required fields are marked *

You may use these HTML tags and attributes: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>